The children’s maternal grandmother, Inessa Grin, saw her four young grandchildren for the first time in the spring of 2009, thanks to her ex son-in-law and his new girlfriend.
Her daughter, Marianne Grin, had kept the children from ever seeing or communicating with her. Inessa Grin was invited to Florence, Italy to stay with her ex son-in-law in order to get to know her grandchildren. It was an emotional time for all of them.
Earlier that year, Inessa wrote a statement to the judges in the divorce of her daughter and her son-in-law. In her heart wrenching statement, Inessa spoke of things she had left hidden deep inside her for many years as they were too painful to talk openly about. But she felt she needed to protect her grandchildren from the pain she had suffered at the hands of her own daughter.
I, Inessa Grin, born 5 February 1941 in Moscow, Russia, and a US citizen and a resident of California, USA, declare as follows:
1. I am the mother of Marianne Alexandra Grin, born in Moscow on 10 May 1966. While I am the maternal grandmother of the four children born to Marianne and her husband, I have never seen or spoken to them. For reasons that will be clear from my declaration, I have not seen Marianne for over 14 years, and I am afraid of her and what she might do if I try to see my grandchildren.
2. To put the situation in context, I must provide some background on our life as a family before we arrived in the USA. In Moscow, I studied journalism in Moscow University, where I met Marianne’s father, Alexander Grin. We married in 1963. Unfortunately, I discovered very soon after we married that he suffered from what many people who knew him, including his own mother, believed was a severe mental illness. He had a violent temper and was easily prompted into fits of rage. We divorced in 1970.
3. In 1981, the Soviet Union finally allowed me and my children, Marianne and her brother, to leave the country. In the course of this, we spent two months in Rome awaiting transfer papers to the USA.
4. During these two months in Italy in a suburb of Rome, when Marianne was 15 years old, I noticed a change in her behavior. She had by now become popular with men and often did not return home at night, so that my son and I would have to search the streets for her, unable to find her and without knowing where she was. It was a nightmare for a mother. Her associations were completely impulsive. I knew that this was reckless and potentially very dangerous behavior for a young woman living in a foreign country, and I lived in constant fear for my daughter. But I was also losing any ability to control her. At the same time that she was impulsive and unpredictable, she was also becoming aggressive and violent. Even small things could provoke her into a rage, and her anger would not quickly subside.
5. After these two months in Italy, we eventually settled in Chicago, in the USA. Marianne continued to make life impossible. She often failed to come home until late at night, and I continued to fear for her safety. Then, almost a year after we had settled in Chicago, Marianne left home to attend boarding school in Israel for a year. She was 16 years old at the time.
6. When she returned to Chicago from Israel, she was by now completely impossible to control. During the year that Marianne was in Israel, I had suffered herniated disks and had been hospitalized for several months, and had lost the ability to walk for nearly the entire year. When Marianne returned, I was able to walk only with the support of a “walker” and was barely able to take care of myself and Marianne’s younger brother. Where I desperately needed help from Marianne, I was instead met with her derision and cruelty towards me. For example, because she knew that I could not bend over to pick things up, she would eat and leave her dirty dishes on the floor for me to clean after her. She laughed when she saw the physical pain that this caused me. There were many, similar episodes. Her cruelty towards me was becoming increasingly sadistic. The situation had become unbearable.
7. At this point, Marianne was still in high school and I contacted Jewish Social Services of Chicago seeking help for the situation that I was in with my daughter. They agreed to let Marianne stay in a boarding facility for girls with behavioral problems. Marianne never returned to live with me after this, although she visited me from time to time, including in Los Angeles, where I moved with her brother.
8. Marianne came to stay with us in Los Angeles, and there were incidents in which she became physically violent with me and her brother. In one incident, she scratched my face so badly that she left a deep cut that remained for two weeks. On another occasion, she felt provoked by her younger brother, whom she said had been disrespectful towards her, and she began to beat him so badly that I was screaming and begging her to stop for fear she would have killed him had she continued in her rage.
9. Later, Marianne set out to destroy any remaining relationship with me, to discredit me as a mother, and even to have my right of parenthood over my son legally revoked. What remains difficult for me to discuss even today was Marianne’s effort in court to have me declared unfit as a mother for her brother, and to have him placed in a foster home. She asked to have my parental rights revoked so that she could be declared his legal guardian and to be able to claim financial benefits on his behalf from the government, but she did not intend to actually take care of him herself. In fact, she had already located a foster family to whose care she intended to have him placed, had she been successful in having terminated my parental relationship with him.
10. In her effort to revoke my maternal relationship with her brother, Marianne made false statements about me and her brother to different authorities. She declared that I did not provide him with his own bed, that I did not feed him, and that I abused him. These were not just false statements, but shocking and horrible things to say about a single mother who, in the interests of her children, had gone through tremendous efforts to move her children to a new country so that they could start a new and better life, and having done this without a single relative in the USA. But Marianne was by then a young woman who was attending university, her English was much better than mine, and she knew many people would just believe her and not question whether these terrible things were actually true. She coached her brother, who was 14 years old at the time, to confirm her allegations against me. Despite Marianne having prepared him to make false accusations and the fact that he was deeply afraid of his sister, he denied them, and he also said that he did not want to live either with the foster family that Marianne wished to have him placed with, nor did he wish to live with his sister. To this day, Marianne and her brother rarely speak with each other.
11. At the same time as this episode in which Marianne sought to terminate my parental relationship with her brother, she also denounced me to the Jewish Family Services in Los Angeles, a social services organization, telling them that I was mentally ill and an abusive mother towards my son.
12. There are many other examples that can illustrate how Marianne can engage in aggressive and even violent behavior towards her own family members, without regard to the impact her actions will certainly have on their physical and psychological well-being. To this day, I remain deeply saddened that my own daughter would do the things that she has done against me. In some cases, I have discovered her actions only long after the damage had already been done. As much as I have been hurt in life by her actions, however, I have never retaliated against Marianne or tried to inflict similar hurt on her.
13. Although my son remained under my care, Marianne’s actions to use him as an instrument against me inflicted terrible and long-lasting damage on my relationship with him, and on my son himself. It was a traumatic experience for a child of his age, and it was unfortunate that he had to undergo this before the authorities realized that Marianne’s allegations were of her own invention that had nothing to do with reality. But the damage had been done. I believe that, to this day, he remains afraid of what Marianne is capable of doing.
14. After this, Marianne and I did not see each other or speak often. She became close instead with my half-sister, Svetlana Boguslavskaya, who was living in Moscow, and with whom Marianne established contact when she visited Russia as an adult. Before she had left Russia as a child, however, Marianne had never had any genuine family relationship with my half-sister or her family, and had seen her at most only on a few occasions before I took my family out of Russia. Indeed, I had effectively severed my relationship with my half-sister in 1973, and Marianne knew that I wanted no contact with my half-sister. Marianne’s newfound friendship was a mystery to me, and it hurt me so badly that she would do this while she was abandoning her relationship with me. This was also the source of other examples of her abnormal behavior towards her real family.
15. It is necessary to understand that my half-sister’s daughter and her family were not Jewish, and therefore they were not entitled to apply for US immigration status as refugees.. After meeting my half-sister in Moscow, Marianne decided to help her and her daughter’s family attempt to immigrate to the USA by obtaining permission for my mother to immigrate as a refugee. This would have allowed her daughter, Svetlana, to obtain permission to immigrate and, by the same extension, Svetlana’s daughter, and her daughter’s family. For this, the US immigration authorities required that they be Jewish and that they provide a written declaration signed by the immediate relative in the USA who would invite them in order to unite the family. Since I was the immediate relative, Marianne asked me to assist them by making false declarations to the US immigration authorities, which I refused to do. She wanted me to invite them to the USA and to declare that my half-sister’s family were Jewish and that they were being persecuted as such in Russia. This was simply not true, as would have been evident from my relatives’ own Russian documents.
16. Marianne became enraged at my refusal. She told me she would never show her future children to me unless I signed this document for her. I still refused, and eventually she stopped asking me to sign it.
17. Many years later, I discovered that after I had refused to provide her with a false declaration, Marianne had written a letter to the US Department of Immigration declaring that I was mentally ill and because of that I could not sign the declaration and that she should be substituted as the person required to sign the declaration instead of me as my mother’s immediate relative in the USA. I have attached a copy of this letter, which is dated August 4, 1997, and which is filled with false statements. She used her credentials as a graduate of Harvard Law School to establish her own credibility, and to discredit me. She declared that she was in touch with a psychiatrist in California who was treating me for mental illness. She said that the rules of professional ethics and confidentiality prevented her from revealing the name of who the psychiatrist was, but that she herself could confirm that I was mentally ill and that there was a psychiatrist who would confirm her diagnosis of me. This statement was false and in fact it was entirely contradictory. If she had been correct that the rules of ethics and confidentiality prevent psychiatrists from disclosing the identity of their patients (which is true), then she would never have been able to have had the conversations she reports in her letter. In any event, the statement was completely false, as I was not under the care of any psychiatrist and I have never been diagnosed as suffering from any type of mental illness.
18. The letter also falsely states many things, such as that I threatened to call the police and have her arrested and that my mother wanted to immigrate to the USA and that I was not in contact with her and did not acknowledge her as my mother. This was absurd. As Marianne knew, I kept up relations with my mother after we moved to the USA by correspondence (which I still have), my own visits to Moscow, sending her money, sending her clothes and other items (once even taken to my mother by Marianne herself on her own trip to Moscow), and on one occasion arranging for my elderly mother to visit me in Los Angeles for two months. I have many letters from my mother that prove both that she wished to remain in Russia during her final years (she said she was much too old to start a new life in a foreign country), and that she absolutely did not want to move to the USA, or anywhere with my half-sister and her family.
19. I discovered Marianne’s letter about me only by chance many years after Marianne had written it, in connection with court proceedings in Moscow. It was produced against me in a court proceeding I had filed to assert my rights of inheritance after I discovered that my half-sister’s family had taken my deceased mother’s apartment. As is apparent from the fax itself, the data at the top indicates it was sent from the telephone number of 011 39 055 5520xxx, which I understand to be Marianne’s telephone number in Florence, Italy. The purpose of sending the Moscow court her earlier letter to the American government was to discredit me in order to defeat my claim of inheritance, by providing official-looking “documentation” that supposedly showed that I was mentally ill and that I had never been in contact with my mother. Again, I was deeply hurt by this, as my mother and I were very close, and in fact I had been able to learn much about Marianne’s children – my grandchildren – through discussions, visits, and abundant correspondence that I regularly kept with my mother until she died. It was absolutely false of Marianne to say, as she did, that I refused to recognize my mother as my mother.
20. A similar letter with numerous false statements about me was also sent to the US Immigration authorities under the name of my half-sister, Svetlana, on September 11, 1997, a copy of which I also attach. Although the letter gives no address for Svetlana, it repeats and amplifies the slanders against me made by Marianne in her August 4, 1997 letter, and refers the reader to Marianne for any questions. She says, for example that I “abused” my son, who was recommended for foster care at one point, and who was left homeless for a period of time because I would not allow him into the house, telling him he should fend for himself. It was curious that my half-sister would say such things about me (to confirm what Marianne had previously written), not just because the allegations themselves were false, but because in the same letter she states (accurately) that we had not spoken in 25 years. I also note that my half-sister did not speak English. I presume that the author of the letter, and certainly its contents, was, again, Marianne, since it says the same false things that she had said about me, and also provides her name and contact information. And this letter also bears the fax number of Marianne’s home in Florence, when was also produced some years later in the Moscow court proceeding, again to deny my rights of inheritance in my mother’s apartment.
21. Over the years, there have been many times when I have tried to reassert my relationship as a mother to Marianne, notwithstanding the difficulties of dealing with her. Each time has been met either with rejection, or other of Marianne’s cruelties towards me. Now that my mother is gone, and also that Marianne and her brother have not spoken for many years, I have had no way of getting news about the only grandchildren that I have, and that I never met. Marianne has completely and totally severed her relationship with her family.
22. This is an awful thing for a mother and, especially, for a grandmother, and I hope that my grandchildren will one day understand that I have always loved them, and that they will also understand that it is not for lack of a grandmother’s love that they have never seen me. I am defenseless against Marianne and what she can do. She is a lawyer, and it costs her nothing to take legal action against me and write false declarations about me. I do not have the physical or financial ability to defend myself from her, and she knows this. My daughter knows how to make herself appear, at least superficially, the weaker party to those who do not know her well. It is ironic to me that at the same time that she was portraying herself as a poor and abandoned daughter, she was using her skills and economic resources as a graduate of Harvard Law School to defame me and destroy the ties between her brother and me.
23. To summarize, over the years Marianne’s actions against me have included:
• Submitting false documents against me to various authorities, including to the Department of Immigration of the US Department of Justice and in court;
• Claiming that I am mentally ill, and creating documents to create this false impression of me;
• Claiming that I am violent, when she has been the one who has committed acts of violence against me and her brother;
• Stating that I “abused” my son and did not provide him his own bed to sleep in;
• Mocking me and attempting to humiliate me in public settings;
• Submitting baseless requests to have my rights of motherhood over my son, revoked; and
• Attempting to destroy the relationship between her brother, and me, as well as between herself and me.
24. In conclusion, I wish to explain why I am providing this declaration. I am now nearly 68 years old and I have lost years of being a grandmother because of my daughter. I will never get these years back. Having been rejected by my own daughter and having been exposed to her cruelty, violence, humiliation and mockery, I do not wish my grandchildren to suffer as I have. They deserve a better life. The same events should not be repeated, and their lives destroyed the way that Marianne previously tried to do with her family.
25. I am willing to give testimony about all of the above, if necessary.
January 11, 2009
The Grandmother’s statement – Italian
Io sottoscritta Inessa Grin, nata il 5 febbraio del 1941 a Mosca (Russia), cittadina americana, residente in California (USA), dichiaro quanto segue:
1. Sono la madre di Marianne Alexandra Grin, nata a Mosca il 10 maggio 1966. Nonostante sia la nonna materna dei quattro figli nati dall’unione di Marianne e di suo marito, in vita mia non li ho mai visti o parlato con loro. Per ragioni che emergeranno chiaramente dal prosieguo della mia dichiarazione, non vedo Marianne da più di 14 anni, e ho paura di lei e di quello che potrebbe fare nel caso provassi ad incontrare i miei nipoti.
2. Per meglio inquadrare la situazione, devo fornire alcune informazioni che riguardano la nostra famiglia prima del nostro arrivo negli Stati Uniti. A Mosca, ho studiato come giornalista presso l’Università di Mosca, dove ho incontrato il padre di Marianne, Alexander Grin. Ci siamo sposati nel 1963. Sfortunatamente, subito dopo il matrimonio, ho scoperto che era affetto da una malattia che tutte le persone che lo conoscevano, compresa sua madre, credevano essere una grave forma di infermità mentale. Aveva un temperamento violento ed era molto incline ad improvvisi attacchi di rabbia. Divorziammo nel 1970.
3. Nel 1981, il governo dell’Unione Sovietica finalmente permise a me di lasciare il paese con a miei figli, Marianne e suo fratello. Nel corso del viaggio, passammo due mesi a Roma, in attesa dei documenti necessari a trasferirci negli Stati Uniti.
4. Nel corso dei due mesi passati in Italia, in una zona periferica di Roma, notai in Marianne, che all’epoca aveva 15 anni, un cambiamento nel comportamento. Aveva oramai l’attenzione degli uomini e spesso non tornava a casa fino alla notte, e quindi io e mio figlio eravamo costretti a cercarla per la strada, senza successo. Era un incubo per una madre. Le sue frequentazioni erano impulsive. Sapevo che il suo comportamento era incauta e potenzialmente molto pericoloso per una giovane donna in un paese straniero, e vivevo nella paura costante per lei. Ma stavo anche perdendo la capacità di controllarla. Allo stesso tempo che era impulsiva e imprevidibile, stava diventando anche aggressiva e violenta. Le minime cose la facevano infuriare, e la rabbia che la coglieva non si placava facilmente.
5. Trascorsi i due mesi in Italia, ci stabilimmo a Chicago, negli Stati Uniti, dove Marianne continuò a rendere la vita impossibile. Spesso tornava a casa tardissimo, ed io continuai ad avere paura per la sua incolumità. Successivamente, trascorso un anno da quando eravamo arrivati a Chicago, Marianne si trasferì in Israele per un anno, per frequentare un collegio. Aveva 16 anni all’epoca.
6. Quando tornò a Chicago, era ormai impossibile da controllare. Durante l’anno che Marianne fu in Israel, soffrivo di ernia al disco e restai in ospedale per alcuni mesi, impossibilitata a camminare per quasi tutto quell’anno. Quando Marianne tornò, ero capace di camminare solo con l’aiuto di un supporto, ed ero appena capace di prendermi cura di me stessa e del fratellino di Marianne. Avevo quindi assolutamente bisogno dell’aiuto di Marianne, mentre ricevetti da lei solo derisione e crudeltà. Per esempio, dato che sapeva che non potevo chinarmi per raccogliere le cose, mangiava e lasciava i piatti sporchi per terra per me, in modo da doverli raccogliere. Rideva del dolore fisico che questo mi causava. C’erano tanti, simili episodi. La sua crudeltà nei miei confronti stava crescendo a livelli più alti di sadismo. La situazione era diventata insopportabile.
7. A quel punto, Marianne frequentava ancora il liceo. Contattai i servizi sociali giudei di Chicago, nel tentativo di ricevere un aiuto per gestire la situazione con mia figlia. Accettarono di lasciare stare Marianne in un collegio per ragazze con problemi comportamentali. Marianne non tornò mai più a vivere con me successivamente, nonostante mi venisse a trovare qualche volta a Los Angeles, dove mi ero trasferita con il suo fratellino.
8. Marianne venne a trascorrere del tempo con noi a Los Angeles, ma ci furono alcune occasioni in cui divenne fisicamente violenta con me e suo fratello. Nel corso di uno di questi incidenti, mi graffiò così violentemente, che lasciò un taglio sul mio volto così profondo che furono necessarie due settimane perché guarisse. In un’altra occasione, si sentì provocata da suo fratellino, che sostenne essere stato irrispettoso nei suoi riguardi e lo picchiò in modo così furioso che cominciai ad urlarle e pregarle di fermarsi, temendo che l’avrebbe ucciso se avesse continuato a sfogare la sua rabbia su di lui.
9. Più tardi, Marianne si mise in testa di distruggere ogni residuo collegamento con me, di screditarmi come madre, e di revocare la mia potestà parentale nei confronti di mio figlio. Una cosa che mi fa soffrire ricordare persino oggi, furono gli sforzi di Marianne di farmi dichiarare incapace ad essere madre di suo fratello, e di darlo in affidamento ad un’altra famiglia. Chiese la revoca della mia potestà genitoriale, in modo da farsi dichiarare tutore legale, e così poteva prendere i benefici economici del governo per conto di suo fratello, anche se non era sua intenzione prendersi cura del fratello. Infatti, aveva già individuato una famiglia che avrebbe dovuto prendersi cura di lui, nel caso fosse riuscita a far revocare la mia potestà genitoriale.
10. Nello sforzo di far revocare la mia potestà genitoriale, Marianne produsse false dichiarazioni su di me e suo fratello alle autorità. Dichiarò che non gli avevo dato un proprio letto, che non lo mantenevo, e che abusavo di lui. Non erano solo false dichiarazioni, ma cose scioccanti e assurde da dire di una madre che, nell’interesse dei suoi figli, aveva affrontato sforzi enormi per trasferirsi con i suoi figli in un altro paese dove avrebbero potuto iniziare una nuova e migliore vita, e questo senza avere nemmeno un parente negli Stati Uniti. Ma Marianne allora era una giovane donna che frequentava l’università, il suo inglese era migliore del mio, e conosceva persone che le avrebbero creduto senza chiedere quale fosse la verità. Convinse suo fratello, che all’epoca aveva 14 anni, a confermare le sue dichiarazioni contro di me. Nonostante Marianne lo avesse preparato ad accusarmi e lui fosse profondamente spaventato da sua sorella, lui negò le dichiarazioni, disse che non voleva andare a vivere nella famiglia addottiva che Marianne gli aveva trovato, né che voleva vivere con la sorella. Da quel momento, Marianne e suo fratello non si parlano quasi mai.
11. Contemporaneamente ai suoi tentativi di togliermi la potestà genitoriale di mio figlio, mi denunciò ai Jewish Family Services di Los Angeles, un ente dei servizi sociali, raccontando che ero una malata di mente e una madre che abusava del proprio figlio.
12. Esistono molti altri esempi che possono dimostrare come Marianne possa assumere comportamenti violenti e aggressivi nei confronti degli stessi membri della sua famiglia, senza pensare all’impatto che le sue azioni abbiano sul loro benessere fisico e psichico. Dopo quegli avvenimenti, sono rimasta profondamente colpita dal fatto che la mia stessa figlia abbia fatto le cose che ha fatto nei miei confronti. In alcuni casi, ho scoperto le sue azioni solo molto tempo dopo e il danno era già stato fatto. Nonostante la sofferenza che mi hanno causato le sue azioni, ad ogni modo non mi sono mai vendicata contro Marianne e non ho mai cercato di infliggerle un simile dolore.
13. Nonostante mio figlio sia rimasto sotto la mia tutela, il tentativo di Marianne di usarlo contro di me, ha inflitto un danno terribile e permanente al mio rapporto con lui, e a lui stesso. Fu un esperienza traumatica per una ragazzo della sua età e la sfortuna volle che dovesse vivere tutto ciò prima che le autorità realizzassero che le dichiarazioni di Marianne erano una sua costruzione che non avevano niente a che fare con la realtà. Ma il danno era ormai fatto. Credo che, da quel giorno, mio figlio sia rimasto impaurito di cio che Marianne è capace di fare.
14. Dopo tutto ciò, io e Marianne non ci siamo mai più viste o parlate. Diventò invece intima della mia sorellastra, Svetlana Boguslavskaya, che viveva a Mosca e con cui Marianne aveva stabilito un rapporto nel corso di un suo viaggio in Russia da adulta. Prima che lasciasse la Russia come bambina, però, Marianne non aveva mai avuto un vero rapporto familiare con la mia sorellastra o con la sua famiglia, e non l’aveva mai vista se non in sporadiche occasioni, prima che portassi la mia famiglia via dalla Russia. In realtà, io avevo interrotto la relazione con la mia sorellastra nel 1973, e Marianne sapeva che non voleva aver niente a che fare con lei. Per me questa nuova amicizia di Marianne era un mistero, e mi ferì gravamente che avrebbe fatto questo mentre stava abbandonando il suo rapporto con me. Questo portò a nuove occasioni di mostrare il suo comportamento anormale nei confronti della sua vera famiglia.
15. Per intenderci, la figlia della mia sorellastra e la sua famiglia non erano ebrei, e quindi non avevano alcun diritto di proporre domanda di ingresso negli Stati Uniti come rifugiati. Dopo un incontro con la mia sorellastra a Mosca, Marianne decise di aiutare lei e la famiglia di sua figlia a cercare di immigrare negli Stati Uniti come rifiugiati, ottenendo per loro il permesso di immigrare per mia madre. Questo avrebbe consentito a mia sorellastra di immigrare e, di consequenza, anche sua figlia e la sua famiglia. Per questo, il dipartimento di immigrazione negli Stati Uniti richiedeva che fossero ebrei e che presentassero una dichiarazione dal parente immediato negli Stati Uniti che li avrebbe invitato allo scopo di unire la famiglia. Siccome ero io quel parente immediato, Marianne mi chiese di assisterli, facendo false dichiarazioni alle autorità per le immigrazioni statunitensi, cosa che mi rifiutai di fare. Voleva che li invitassi negli Stati Uniti dichiarando che la famiglia della mia sorellastra era ebrea e che perciò erano perseguitati in Russia. Era semplicemente falso, e sarebbe stato evidente dai documenti sovietici dei miei parenti.
16. Marianne divenne furiosa al mio rifiuto. Mi disse che non mi avrebbe fatto vedere i miei futuri nipoti, a meno che non avessi firmato questo documento per lei. Mi rifiutai ancora, e finalmente smise di chiedermi di firmare.
17. Molti anni dopo, scoprì che dopo che avevo rifiutato di rilasciare la falsa dichiarazione, Marianne aveva scritto al dipartimento americano per l’immigrazione dichiarando che ero una malata di mente e per questo non potevo firmare la dichiarazione e che lei stessa dovrebbe esssere sostituita come la persona autorizzata a firmare la dichiarazione al mio posto come il parente immediato negli Stati Uniti. Allego alla presente copia della lettera, datata 4 agosto 1997 e piena di dichiarazioni mendaci. Usò le sue referenze come laureata alla Facoltà di Giurisprudenza di Harvard per dare fondamento alla sua credibilità e discreditarmi. Dichiarò di essere in contatto con un psichiatra in California che mi stava curando per i miei disturbi mentali. Disse che le regole dell’etica professionale e della riservatezza le impedivano di rivelare il nome dello psichiatra, ma che lei stessa poteva confermare il fatto che io fossi malata di mente e dell’esistenza di uno psichiatra in grado di confermare la sua diagnosi. Questa dichiarazione era falsa ed, infatti, contraddittoria. Se le regole professionali e di riservatezza dovessero impedire ad uno psichiatra di rivelare l’identità dai suoi pazienti (cosa vera), lei non avrebbe mai potuto avere la conversazione che citava nella lettera. Ad ogni modo, la dichiarazione era completamente falsa, dato che non ero in cura da uno psichiatra e che non mi era mai stata diagnosticata una malattia mentale.
18. La lettera falsamente afferma molte cose, ad esempio come avrei minacciato di chiamare la polizia per farla arrestare, che mia madre voleva immigrare negli Stati Uniti, e che non ero in contatto con lei e che non la volevo riconoscere come mia madre. Era assurdo. Come Marianne sapeva, rimasi in contatto con mia madre anche dopo che ci siamo trasferiti negli USA tramite corrispondenza (che ho ancora), i miei viaggi a Mosca, mandando a mia madre del denaro, mandando anche vestiti e altre cose (che Marianne stessa ha portato una volta durante una sua visita a Mosca) e in una occasione una visita di mia madre per due mesi a Los Angeles che io organizzai per lei. Ho molte lettere, inviatemi da mia madre, che dimostrano sia che lei voleva rimanere in Russia per trascorrere i suoi ultimi anni di vita (diceva che era troppo vecchia per cominciare una nuova vita in uno stato straniero) e che non voleva assolutamente andare a vivere negli Stati Uniti, o in qualsiasi altro posto, con la mia sorellastra e la sua famiglia.
19. Molti anni dopo che Marianne aveva scritta questa lettera su di me, la scoprii casualmente, in occasione di un procedimento davanti al Tribunale di Mosca. Fu prodotta contro di me nel corso da un’azione legale da me instaurata per l’accertamento dei miei diritti di successione dopo che avevo scoperto che la famiglia della mia sorellastra si era presa per se l’appartamento di mia madre quando era morta. Come si ricava dallo stesso fax, i dati indicati sul margine alto del foglio indicano che è stato mandato dal numero 011 39 055 552 0xxx, che so essere il numero di telefono di Firenze, in Italia, di Marianne. L’invio al Tribunale di una sua lettera mandata anni fa al governo americano aveva come scopo quello di screditarmi e quindi far rigettare la mia richiesta di successione, consegnando della “documentazione” che aveva una parvenza di ufficialità e che mi avrebbe mostrato come mentalmente malata e senza contatti con mia madre. Ancora una volta, fui profondamente ferita da tutto ciò, dato che io e mia madre eravamo molto affezionate, ed infatti potei conoscere molto dei figli di Marianne – i miei nipoti – attraverso le discussioni, le visite e l’abbondante corrispondenza che avevo tenuto con mio madre fino al giorno della sua morte. Era assolutamente falso da parte di Marianne dire, come disse, che rifiutavo di riconoscere la mia propria madre come tale.
20. Una lettera simile, contenente numerose dichiarazioni false su di me, fu mandata alle autorità statunitensi per l’immigrazione nel nome della mia sorellastra, Svetlana, l’11 settembre del 1997, una copia della quale viene allegata alla presente dichiarazione. Nonostante la lettera non riporti alcun indirizzo di Svetlana, ripete ed amplifica le accuse rivoltemi da Marianne nella sua lettera del 4 agosto 1997, e rimanda il lettore a Marianne per ogni domanda. Dice, ad esempio che avrei abusato di mio figlio, cui ad un certo punto era stato raccomandato l’affidamento ad altra famiglia, che era stato lasciato senza casa per un determinato periodo di tempo dato che non lo lasciavo entrare nella mia, e a cui avrei detto di badare da solo a sé stesso. Era alquanto curioso che la mia sorellastra dicesse quelle cose sul mio conto, non solo perché le dichiarazioni stesse erano false, ma perché nella stessa lettera che lei avrebbe scritta (per confermare quanto già detto dalla sua nipote) affermava (con precisione) che non ci parlavamo da 25 anni. Rilevo inoltre che la mia sorellastra non parlava inglese. Presumo che l’autrice della lettera, e certamente del suo contenuto, fosse, ancora, Marianne, dato che riportava le stesse falsità che raccontava lei sul mio conto oltre al suo nome ed ai suoi contatti. E anche questa lettera riportava il numero di fax della casa di Marianne a Firenze, quando veniva prodotto anni dopo nel procedimento davanti al Tribunale di Mosca, ancora nel tentativo di negarmi il diritto di ereditare l’appartamento di mia madre.
21. Nel corso degli anni, sono state numerose le occasioni in cui ho provato a riallacciare il mio rapporto materno con Marianne, nonostante le difficoltà nell’avere a che fare con lei. Ogni volta non ho trovato altro che rifiuto o altre crudeltà nei miei confronti da parte di Marianne. Ora che mia madre è morta e che mio figlio e Marianne non si parlano da molti anni, non ho modo di avere notizie sui miei nipoti, che non ho mai incontrato. Marianne ha completamente e totalmente reciso ogni rapporto con la sua famiglia.
22. Questa è una cosa terribile per una madre, specialmente per una nonna, e spero che i miei nipoti comprenderanno un giorno che li ho sempre amati e capiranno inoltre che non è stato per carenza di amore che non hanno mai potuto vedermi. Sono indifesa nei confronti di Marianne e di ciò che può fare. Lei è un avvocato, e non le costa nulla intraprendere azioni legali nei miei confronti e scrivere false dichiarazioni su di me. Non ho le capacità fisiche o finanziarie per difendermi da lei, e questo lei lo sa. Mia figlia sa anche come apparire, almeno superficialmente, la parte debole a quelli che non la conoscono bene. Devo contrastare che nel momento stesso in cui si dipingeva come una figlia povera e abbandonata, utilizzava le sue competenze e le sue risorse economiche di laureata alla Facoltà di Giurisprudenza di Harvard per diffamarmi e distruggere il rapporto tra suo fratello e me.
23. Per riassumere, nel corso degli anni, le azioni intraprese da Marianne sono consistiti in:
- Depositare documenti falsi contro di me alle varie autorità, inclusi il dipartimento dell’immigrazione presso il Ministero di Giustizia Americano e nel Tribunale;
- Denunciarmi come malata di mente, costruendo documenti per indurre questa falsa convinzione su di me;
- Denunciarmi come una violenta, quando è stata lei stessa a commettere atti violenti contro di me e contro suo fratello;
- Affermare che avrei “abusato” di mio figlio e che non gli avrei dato un letto in cui dormire;
- Ridicolizzarmi e cercare di umiliarmi pubblicamente;
- Promuovere azioni infondate chiedendo la revoca dei miei diritti di madre su mio figlio; e
- Cercare di distruggere la relazione tra suo fratello e me, così come quella tra lei e me.
24. In conclusione, spero di poter spiegare perché ho reso questa dichiarazione. Sono ormai vicina a compiere 68 anni e per volontà di mia figlia ho perso molti degli anni che avrei potuto dedicare ai miei nipoti come nonna. Questi anni non potranno mai essermi restituiti. Essendo stata rifiutata da mia figlia e essendo stata esposta alla sua crudeltà, violenza, umiliazione e derisione, non voglio che i miei nipoti debbano soffrire quello che ho sofferto io. Meritano una vita migliore. Gli stessi avvenimenti non dovranno ripetersi, e le loro vite distrutte nello stesso modo in cui Marianne ha cercato prima di fare con la sua famiglia nativa.
25. La mia volontà è quella di rendere testimonianza su tutto quanto sopra descritto, se necessario.
11 gennaio 2009.
Inessa Grin
The Grandmother’s statement – Russian
Я, нижеподписавшаяся, Инесса Грин, родившаяся 5 февраля 1941 г. в Москве (Россия), гражданка США, проживающая в, Калифорния(США), заявляю следующее:
1.Я мать Марианны Александровны Грин, родившейся в Москве 10 мая 1966 г. Несмотря на то, что являюсь бабушкой по материнской линии четырёх детей, рожденных в браке Марианны со своим мужем, никогда не видела их в моей жизни и не говорила с ними. По причинам , которые прояснятся в последующем в моем заявлении, я не вижу Марианна больше 14 лет, я боюсь её и того, что могла бы сделать в случае если бы я попробовала встретиться с моими внуками.
2.Чтобы лучше объяснить ситуацию, должна предоставить некоторую информацию, что касается нашей фамилии , предшествующую нашему переезду в США. В Москве я закончила факультет журналистики в Московском университете, где встретила отца Марианны, Александра Грин. В 1963 году мы поженились. К несчастью, сразу после свадьбы, я поняла, что он больной и что все, кто его знал, в трм числе его мать, считали что он страдает тяжелой формой психической нестабильности. У наго был агрессивный темперамент и был склонен к неожиданным вспышкам злости.
В 1970 году мы развелись.
В 1981 году советские власти наконец-то разрешили мне покинуть страну с моими детьми Марианной и её братом Павлом. Во время путешествия првели два месяца в Риме, поджидая необходимых документов, чтобы выехать в США.
Во время этих двух месяцев в Италии, в околицах Рима, я заметила , что Марианна изменилась в поведении, будучи в возрасте 15 лет. Уже интересовалась мужчинами и возвращалась домой поздно ночью. Мы с моим сыном вынуждены были безуспешно искать её на улице. Это было ужасно для меня, как для матери. Её увлечения были умпульсивными. Я знала, что её поведение очень неосторожное и опасно для молодой женщины в другой стране, и жила в постоянном страхе за неё. Я не могла больше контролировать её. В то же время была очень импульсивная и непредсказуема,становилась также агрессивной. Вспыхивала по разным пустякам и злость долго не проходила.
Проведя два месяца в Италии, мы устроились вЧикаго, в США, где Марианна продолжала делать нашу жизнь невозможной. Часто возвращалась домой очень поздно, и я продолжала бояться за неё. Спустя один год от нашего пребывания в Чикаго, Марианна переехала в Израиль на один год с целью учебы. Ей было всего 16 лет.
После того, как вернулась в Чикаго, уже невозможно было контролировать её. На пртяжении года, когда она была в Израиле, я страдала дисковой грыжей и провела несколько месяцев в больнице, и не могла передвигаться весь год. Когда Марианна вернулась, я могла ходить только на костылях и едва могла заботиться о себе и братике Марианны Павле. Я нуждалась в её помощи, но получила от неё только насмешки и жестокость. Например, зная, что я не могу наклоняться, чтобы поднять вещи, она кушала и оставляла грязные тарелки на полу специально, чтобы я наклонялась поднять их. Смеялась над болью, которую мне причиняла. Её жестокость по отношению ко мне всё увеличивалась, больше уровня садизма. Ситуация становилась невыносимой.
В это время Марианна училась ещё в лицее. Я обратилась за помощью к социальным услугам Чмкаго, чтобы помогли мне управлять ситуацией. Согласились поместить Марианну в школу для трудных детей. Марианна после этого не вернулась больше жить со мной., хотя и приехала навестить меня несколько раз в Лос-Анджелос, куда я переехала с её братиком. Павлом.
Мариенна приезжала, чтобы провести с нами время в Лос-Анджелосе, но были случаи, когда она принимала физическое насилие надо мной и её братом. Во время одного такого случая она поцарапала меня так сильно, что прошло две недели пока рана зажила. В другой раз ей показалось, что её брат неуважительно отнёсся к ней и его побила до такой степени, что я начала кричать и просить её остановиться в страхе, что может убить его.
Немного позже Марианна решила порвать всякую связь со мной, скомпрометировать и уничтожить меня как мать, лишить меня родительских прав на моего сына Павла.Ещё сегодня мне трудно вспоминать это, она настаивала, чтобы я заявила, что неспособна быть матерью моего сына и отдать его на усыновление в другую семью. Она попросила лишить меня родительских прав, заявив о своей правовой опеке, рассчитывая таким путем получить экономическую помощь от государства за счет Павла, хотя и не думала заниматься ним. На самом деле уже нашла семью, которая была согласна опекаться им, в случае если бы смогла добиться лишения меня родительских прав.
В попытке лишить меня родительских прав Марианна предоставила властям фальшивые данные обо мне и моем сыне. Заявила, что у него не было собственной кровати, что я его не содержала и злоупотребляла им. Это были не только фальшивые заявления, но глупые и абсурдные вещи в отношении матери, что в интересах своих детей приложила гигантские усилия, чтобы переехать со своими детьми в другую страну в надежде начать новую и лучшую жизнь, не имея там даже никаких родственников. Но Марианна была молодая женщина, училась в университете, говорила лучше меня по английски, была знакома с людьми, которые бы поверили ей, не добиваясь правды. Убедила Павла, которому в это время было 14 лет подписать заявление против меня. Но несмотря на то, что Марианна подготовила его против меня и хотя её очень боялся, XXXX отказался от своего заявления и сказал, что не хочет быть усыновлен другой семьей, которую нашла Марианна, и не хочет жить с ней.С этого момента Марианна и XXXX почти не разговаривали.
Одновременно с попытками лишить меня родительских прав на моего сына она заявила в Jewish Family Services Лос-Анджелоса ,общество социальных услуг, рассказывая им, что я психически больная и что я злоупотребляла своим сыном.
Существуют много других примеров, которые демонстрируют, что Марианна может применять насилие и быть агрессивной по отношению к членам своей семьи, не думая о том как это отобьётся на их моральном и физическом состоянии. После этих происшествий я была глубоко потрясена фактом, что моя собственная дочь могла повести себя так со мной. В отдельных случаях я узнавала о её действиях только много времени спустя, после того, как ущерб уже был нанесён. Несмотря на прнесенные мне страдания, в каждом случае я никогда не думала мстить ей и прнести ей такую же боль.
Несмотря на то ,что XXXX остался под моей опекой, попытка Марианны настроить его против меня наложило ужасную печать на мои отношения с ним, нанеся ему же моральный ущерб. Это был драматический опыт для мальчика в его возрасте и к несчастью должен был пережить всё это, пока власти не подтвердили, что все заявления Марианны ничего общего не имеют с правдой. Но ущерб уже был нанесён. Думаю, что с этого дня XXXX остался напуганным всем тем, что Марианна способна сделать.
После этого мы с Марианной больше не виделись и не разговаривали. Она же подружилась очень с моей сводной сестрой Светланой Богуславской, что жила в Москве и с которой Марианна установила дружеские отношения после своего путешествия в Россию, будучи уже взрослой. Перед тем, как оставить Россию ребёнком, Марианна никогда не имела родственных отношений с моей сестрой и её семьей и никогда её не видела за исключением отдельных случаев. В действительности, я прекратила общаться с моей свдной сестрой в 1973 году и Марианна знала, что я не хотела иметь ничего общего с ней. Для меня эта её новая дружба была странной и мне нанесла тяжелую рану, делая это в то время, как пыталась порвать все отношения со мной. Это опять же демострирует свое поведение по отношению к настоящей семье.
Чтобы дать понять лучше, дочь моей сводной сестры и её семья не были евреями и поэтому не имели нкаких прав просить политического убежища в США. После встречи с моей сестрой в Москве, Марианна решила помочь ей и её дочери с семьей эмигрировать в США как политические беженцы, получив для них разрешение эмигрировать из-за моей матери. Это разрешило бы эмигрировать моей сводной сестре и вследствии также её дочери с семьей. Для этого отделении эмиграции в США требовало подтверждения о том, что они евреи с предоставлением заявления от прямого родственника, проживающего в США, что их приглашает для воссоединения семьи. Так как прямым родственником была я, Марианна просит помочь им, предоставляя фальшивые заявления американским властям, что я отказалась делать. Хотела, чтобы я пригласила их в США, заявляя , что семья моей сводной сестры были евреями и из-за этого были преследуемыми в России. Это была просто ложь и было бы очевидно из советских документов моих родственников.
Марианна очень разозлилась на меня за отказ. Мне сказала, что если я не подпишу документ , я никогда не увижу её будущих детей и моих внуков. Я опять отказалась и она , наконец, перестала просить меня об этом.
Много лет спустя я узнала, что после того как я отказалась подписывать фальшивое заявление,Марианна написала в американское отделение по эмиграции, что я психически больная и не могу подписывать документы и что она может заменить меня как прямой родственник. Прикладываю копию письма от 4 августа 1997 года, полную фальшивых заявлений. Использовала свои рекомендации так как получила высшее образование на юридическом факультете университета Harvard , чтобы вызвать доверие к ней и недоверие ко мне. Заявила, что поддерживает связь с психиатром в Калифорнии, у которого я якобы лечилась. Сказала, что правила прфессиональной этики и сохранения секрета запрещают ей назвать имя психиатра, но что она может подтвердить, что я психически больная и что существует психиатр, который может подтвердить мой диагноз. Это заявление было фальшивым и противоречивым. Если правила профессионального этикета запрещали бы психиатру называть имена своих пациентов ( что верно), она никогда бы не могла ничего подтвердить, как говорила в письме. В любом случае, заявление было фальшивым уже и потому, что я никогда не лечилась в психиатра и мне никогда не был поставлен диагноз, как психически больная.
В письме утверждается о многих фальшивых вещах, как например, что я угрожала вызвать полицию, чтобы арестовать её и , что моя мать хотела эмигрировать в США и , что я с ней не поддерживала контактов и не признавала , как мать. Что абсурдно. Марианна знала, что я контактировала с моей матерью и после того, как мы переехали в Америку, переписываясь ( у меня есть письма), мои путешествия в Москву, посылая деньги моей матери, одежду и другие вещи ( что именно Марианна передала ей один раз во время своей поездки в Москву) и презд моей матери на два месяца в Лос-Анджелос, что я ей организовала. У меня есть много писем от моей матери, которые демонстрируют, что мать хотелась остаться в России ,чтобы жить последние годы своей жизни( говорила, что слишком старая, чтобы начинать новую жизнь за рубежом) и не хотела даже слушать о том , чтобыехать жить в США, или в какое-нибудь другое место с моей сводной сестрой и её семьей.
Много лет после того , как Марианна написала это письмо, я узнала случайно по поводу одного слушания в Суде г. Москвы. Выступила против меня в ходе одного дела, поднятого мною , для установления моих прав на наследство, после того, как я узнала , что семья моей сводной сестры забрала себе квартиру моей матери после её смерти. Как видно из факса, он был отправлен из номера 011 39 055 5520xxx, что мне знаком как номер телефона из Флоренции, Италии, номер Марианны. Отправка в Суд своего письма , посланного годы назад американскому правительству имела цель представить меня как человека, которому нельзя верить и значит отказать мне в наследстве, передав “документы”, что казались официальными и должны бы представить меня как психически больную и без никаких контактов с моей матерью. Ещё раз я была глубоко ранена от всего этого , особенно потому что была очень привязана к моей матери, и , в действительности , могла бы много рассказать детям Марианны- моим внукам- путём разговоров, встреч , длинную переписку с моей метерью до конца её последних дней.Было абсолютно фальшиво , со стороны Марианны утверждать, что я не признавала мою мать.
Такого рода письмо, содержащее численные фальшивые заявления против меня было отправлено американским властям по эмиграции от имени моей сводной сестры Светланы 11 сентября 1997 года, копию которого прикладываю к настоящему заявлению. Хотя в письме не указан адресс Светланы, повторяет все обвинения направленные мне от Марианны в письме от 4 августа 1997 года со ссылкой по всем вопросам обращаться к Марианне. Говорит, например, что я издевалась над моим сыном, и что уже должен был передан на усыновление в другую семью, что был оставлен вне дома на длинный период, так как я не разрешала ему войти в дом и , которому сказала думать самому о себе.Было очень любопытно, что моя сестра говорит про меня такие вещи, не только потому, что это всё было ложью, но и потому, что в том же письме (что как уже сказала , может подтвердить племянница) , утверждала ( с точностью), что мы не разговариваем уже 25 лет. Напоминаю, что моя сестра не говорила на английском языке. Представляю, что автором письма, наверное, является опять Марианна, ввиду того, что высказывала ту же самую ложь про меня, что выдумывала она. И это же письмо было отправлено из факс Марианны во Флоренции, когда было представлено в Суде г. Москвы через несколько лет в попытке помешать мне унаследовать квартиру моей матери.
На протяжении лет, и много раз , я пыталась восстановить наши отношения с Марианной, несмотря на трудности общения с ней. Каждый раз получала отказ и другие жестокости по отношению ко мне. Внастоящее время, после того , как моя мать умерла, XXXX и Марианна не разговаривают много лет, уменя нету никакой возможности узнать что-нибудь о моих внуках, которых я никогда не видела. Марианна окончательно разорвала все отношения со своей семьей.
Это есть ужасно для матери, и в особенности, бабушки, и я надеюсь, что придет день, когда мои внуки убедятся, что я их всегда любила и поймут, что не из-за недостатка любви я их кикогда не видела. Я беззащитная в отношении Марианны и от всего, что она может делать, Она адвокат и ей ничего не стоит направить против меня закон, делая фальшивые заявления. У меня нет возможностей физических и финансовых, чтобы защищаться от нее и она это знает. Моя дочь умеет показать себя, хотя бы поверхностно, затрагивая слабые места тех, кто её не знает. В то же самое время, когда разрисовывала себя как дочь бедная и покинутая, использовала свои знания и экономические возможности как закончившая юридический факультет университета, чтобы оставить меня помирать от голода и уничтожить мои отношения с сыном.
В итоге , Действия Марианны на протяжении лет:
-Направлять фальшивые документы против меня к разным властям, в т. ч. Отделение по эмиграции Министерства юридических дел США и в Суд;
-заявлять на меня, как на психически больную, создавая документы для убеждения в этом;
-заявлять на меня , как на применяющую насилие, в то время : как насилие применяла она ко мне и к своему брату;
-утверждать, что я использовала своего сына и что не дала ему даже кровать , чтобы спать;
-насмехаться надо мной и унижать меня публично;
-применять действия по лишению меня родительских прав на моего сына Павла;
-пытаться разрушить отношения между своим братом Павлом и мной, так же как между ней и мною.
24.В заключение, надеюсь смогла объяснить почему я сделала это заявление. В этом году мне исполнится 68 лет и по воле моей дочери я потеряла много лет, которые могла посвятить моим внукам как бабушка. Эти годы никто мне не отдаст. Моя дочь отказалась от меня, пдвергая меня своей жестокости, насилию, унижению, насмешкам, я не хочу, чтобы мои внуки страдали так, как страдаю я. Заслуживают лучшей жизни. Это больше не должно повториться и их жизни не должны быть разрушены, как Марианна пыталась сделать со своей родной семьей.
25.Могу посвидетельствовать вышеизложенное, если в этом будет необходимость.
10 января 2009 года.
Инесса Грин
